?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Соучастники. Архив Козлова. Т. 1
Составитель: Виленский С.С., Николаев К.Б.
Москва • Возвращение • 2012

Архив Николая Владимировича Козлова уникален. Это письма, воспоминания, документы тех, к которым заключенные колымских лагерей обращались: "гражданин начальник", и членов их семей. Насколько известно публикаторам этих документов, подобного архива не существует. В первый том материалов из архива Козлова включены также никогда не публиковавшиеся документы из архивно-следственных дел чекистов, руководивших специальным колымским трестом Дальстрой. В следующих томах будут опубликованы материалы, относящиеся к периоду, когда трест Дальстрой непосредственно подчинялся ЦК ВКП(б), то есть лично Сталину, а его директор Берзин еще чувствовал себя наместником Сталина на Колыме, а также никогда не публиковавшиеся документы тайного суда над Берзиным.




Семён Виленский

Имя в истории

В пору хрущевской оттепели я был командирован «Литературной газетой» на Колыму.

Кончался 1962 год, а в Магадане всё еще играли в прятки.

Ни в одной книге, выпущенной Магаданским издательством за четверть века, ни слова не было о лагерях, и в альманахе о них никогда не писали, и в газетах. Единственное упоминание о лагерях я нашел в одном из докладов Афанасьева, первого секретаря Магаданского обкома: «Это были тюремные подразделения». Вот и всё.


Магаданское книжное издательство и редакция альманаха «На Севере Дальнем» помещались в здании обкома партии на первом этаже. Издательские работники именовали тех, чьи кабинеты выше, «верхними людьми». Так называются у чукчей их боги. Работники издательства говорили: «Этот вопрос надо согласовать с “верхними людьми”». Иван был «верхним человеком».

Как-то я поднялся к нему в кабинет на второй или третий этаж. Там я застал старика, колымского старожила, весьма бодрого и словоохотливого. Узнав, что я журналист и интересуюсь колымскими лагерями, старик оживился, а когда выяснилось, что сам я лагерник, был на Колыме в политическом лагере, он вообще забыл о Гарающенко.

Я достал блокнот и начал записывать названия лагерей, имена заключенных.

Старый лагерник Александр Борисович Левитин был не просто памятлив: он был буквально нафарширован тюремным и лагерным прошлым, казалось, мог рассказать чуть не о каждом дне из всех семнадцати лет своей жизни за колючей проволокой.

Левитин говорил, я записывал. А Иван Гарающенко всё больше мрачнел. Иван писал книгу об этом старом большевике с партийным стажем с 1918 или 1919 года, после XX съезда то и дело выступавшем перед трудящимися – пограничниками, школьниками, пожарниками, горняками… Каждая область имеет для этих целей своего старого большевика. Книга о Левитине была уже почти готова.

Теперь приезжий москвич того гляди перехватит тему. Я понял, о чем думает Иван, и закрыл блокнот.

– Ну, вот что, Иван, либо ты запишешь всё, что рассказывает Александр Борисович, и попытаешься издать, либо это сделаю я.

Тогда же я познакомился с Николаем Владимировичем Козловым, секретарем Магаданского отделения Союза писателей.

Колыма, как поется в песне, – «чудная планета». Там и в шестидесятых годах бывали разные чудеса. Так, Николай Владимирович Козлов, пишущий человек, но не член Союза писателей, был секретарем Магаданского отделения Союза. Козлов был кадровым политработником, номенклатурным работником и, по разумению «хозяина» – первого секретаря обкома, именно такой человек должен был руководить писателями.

Стараниями Николая Владимировича (он прежде работал в Магаданском издательстве) выпущено немало книг. Он работал много и быстро. Он не смотрел на бывших заключенных как на людей второго сорта, потому что (об этом не знали его начальники) сам когда-то побывал в лагере.

То, о чем я сейчас расскажу, может показаться выдумкой тем, кто не знал этого круглолицего толстяка с детской улыбкой.

В 1964 году его привез в Москву колымский психиатр. На аэродроме Николай Владимирович, болезнь которого была определена как «мания борьбы за справедливость», потребовал, чтобы его везли ко мне домой, а не в психиатрическую клинику, что тот и сделал.

Козлов родом из Ельца, рос вместе с Тихоном Хренниковым. Он гордится тем, что в детстве вместе со своими сверстниками забрался в магазин Хренникова-отца, купца первой гильдии, они «ограбили» его: взяли то ли рыболовные крючки, то ли еще какие-то нужные ребятам вещи.

Николай Владимирович учительствовал в сельской школе, был ее директором, потом ушел в армию, стал политработником.

Наиболее яркие дни его фронтовой жизни – керченский десант. Тогда подполковник Козлов занимал довольно высокий пост в политотделе: был… «главным осведомителем» не то армии, не то всего фронта, докладывал о «моральном состоянии» комсостава, начиная с командиров корпусов и выше.

Теперь в Москве ему ужасно не хотелось отправляться на лечение в психиатрическую клинику, и, бегая по маленькой комнатке, он то придумывал, как связаться с генсеком Брежневым, советовался со мной, то вдруг понимал, что Брежнев ему не помощь: «Он так запрет меня, что вообще не выйду». Дело в том, что еще до керченского десанта Козлов получал сигналы о пьянстве и разгульной жизни Леонида Ильича. Будущего генсека спасла контузия. Узнав, что он в госпитале, Козлов не стал рапортовать о нем в Москву. А вообще-то в своих рапортах он никого из начальства не щадил.

Сразу после войны его отправили в Ленинград, в Военно-Политическую академию на учебу, но числился он за армией.

В 1948 или 1949 году, когда он уже окончил академию, у него украли в трамвае полевой устав с грифом «секретно». Ничего секретного в этом уставе не было. Другой бы умолчал. Но Козлов немедленно написал рапорт, и дело пошло своим ходом.

Судьбу Козлова – судить его или нет – решали люди, о которых во время войны в своих рапортах он отзывался весьма нелестно.

Разумеется, дело это было передано в трибунал. И, стоя перед судьями, Козлов просил, чтобы его покарали наистрожайше – что и сделали. Ему дали восемь лет и... отправили в образцово-показательный лагерь на Волго–Дон. Лагерь этот показывали иностранцам. А заключенный Козлов Николай Владимирович был в нем старшим культоргом. Под его руководством в лагерном театре ставились пьесы.

Младший брат Николая Владимировича добился в 1950 году пересмотра дела. Новый состав суда постановил освободить его. Жена приехала забирать Николая Владимировича из лагеря. Но он отказался выйти, поскольку считал себя обязанным через два дня присутствовать на премьере новой пьесы, которую разыгрывали тамошние заключенные: дело надо доводить до конца.

В начале тридцатых, когда везли на Колыму первых заключенных, одновременно с ними прибыли по вольному найму демобилизованные красноармейцы из Дальневосточной армии Блюхера. Среди них был родственник жены Козлова – Горенштейн*, ставший в Магадане бессменным начальником транспортного управления.

Вольнонаемные зарабатывали во все времена на Колыме немало и потому искали работу там и для своих родственников. Так оказался на Колыме Козлов и его жена – врач.

Козлова давно интересовал Эдуард Берзин, чекист, с именем которого связывается раскрытие заговора Локкарта и о котором он в разных сборниках и книгах находил весьма противоречивые сведения.

В начале XX века Берзин учился в Берлине, начинал свою карьеру как художник, не очень, правда, успешный. Накануне Первой мировой войны вернулся в Латвию и дослужился в русской армии до офицерского чина.

Берзин был одним из организаторов лагерей. Он руководил лагерем на Вишере, где заключенные строили бумажный комбинат. Потом Сталин отправил его на Колыму организовать там добычу золота.

Сталин сказал Берзину, что никто на Колыме не должен вставлять ему палки в колеса. Он, Берзин, отныне являлся особым уполномоченным на Колыме, полновластным хозяином края.

Козлов не случайно обратился к этой фигуре. Она и в самом деле весьма примечательна. Он собрал многие десятки воспоминаний и свидетельств людей, знавших Берзина в разные периоды его жизни, множество документов, выписок из «Следственного дела» с грифом «Хранить вечно», ставшим названием романа. Николай Владимирович рассчитывал, что я буду редактировать вторую книгу его романа, и потому знакомил меня со всеми собранными им материалами. Единственная отредактированная мною глава из второй книги была напечатана в газете «Литературная Россия».

В начале тридцатых годов среди заключенных, доставленных на Колыму, было немало людей с высшим образованием, самых разных профессий. Почти все они были расконвоированы и работали в Магадане. Берзин, как рассказывал мне Козлов, разрешил этим заключенным вызвать с материка свои семьи. И дети их учились вместе с Мирдзой, дочерью Берзина, в четырехэтажной, кирпичной школе, первом кирпичном здании в Магадане, построенном на вечной мерзлоте.

И заключенные, и вольнонаемные за одну и ту же работу получали одинаковую зарплату.

Что же касается уголовников, то их перевоспитание, по мнению Берзина, могло быть успешным лишь в том случае, если вчерашний вор сможет вернуться на материк с деньгами, заработанными честным трудом.

Мне рассказывали о печальной участи жен и детей, приехавших на Колыму по разрешению Берзина.

Отдельных заключенных начали брать под стражу еще при Берзине. В последние месяцы своего пребывания на Колыме он уже не обладал там неограниченной властью.

Дочь Берзина Мирдза (она живет в Москве) как-то вспоминала, что ее подруга опоздала на урок и пришла вся в слезах. Оказывается, ее отца, заключенного, забрали в лагерь. На перемене Мирдза взяла ее за руку и повела в управление Дальстроя к отцу. Они вошли в кабинет. Берзин сидел за столом, посмотрел на дочь.

– Папа, – спросила она, – почему ее отца забрали в лагерь?

– Так надо, – ответил Берзин и опустил голову.

У Мирдзы сохранился том Шекспира, подаренный ей в 1937 году отцом. На какой-то странице рукой Берзина написано: «Кто прав, кто виноват – рассудит время»*.

В 1937 году его вызвали в Москву и километрах в ста от столицы арестовали, отцепили вагон, в котором он ехал, забрали всех, кто с ним был, в том числе и секретаря. Его били, заставляли выдумывать всякие небылицы, оговаривать себя, Рудзутака и других латышей. И расстреляли.

***

Через пару недель после моего приезда в Магадан из Москвы прилетел первый секретарь Магаданского обкома Афанасьев. Он пожелал поговорить со мной – сначала в присутствии своего помощника, а потом с глазу на глаз. Я сказал ему, что просмотрел всю печатную магаданскую продукцию, – ни слова о лагерях, как будто их здесь и не было. А ведь у вас свое издательство, писатели, журналисты.

– Вряд ли им это по силам.

Тут я предложил выпустить сборник, в который будут включены произведения писателей, отбывавших срок на Колыме. Большая часть из них погибла, но некоторые здравствуют и пишут.

Он решил, что такой сборник будет выглядеть слишком мрачно, и поэтому посоветовал пригласить для участия в нем и писателей, которые в лагере не были. Например, Эренбурга, Паустовского, Чуковского, последнего Афанасьев назвал возможно потому, что отдыхал с ним в одном санатории.

– Надо взять в этот сборник и местных колымских литераторов, – сказал он, – чтобы не мешали. Назовем его «Ради жизни на земле».

Козлов был определен главным редактором сборника, а я – составителем.

Вступительную статью для сборника написал Всеволод Иванов, а свои произведения передали Эренбург, Паустовский, Маршак, Винокуров, Межиров, Новелла Матвеева, Федот Сучков и другие.

Предполагалось опубликовать неизвестные стихи Дмитрия Кедрина, повесть «Усомнившийся Макар» и рассказ «Уля» Андрея Платонова. Из литераторов, погибших на Колыме, стихи азербайджанского классика Джавида и совсем еще юного узбекского поэта Асмона Насира.

Собрать произведения для этого сборника мне помогли Илья Григорьевич Эренбург, его секретарь Наталья Ивановна Столярова, Лев Зиновьевич Копелев и вдова Дмитрия Кедрина Людмила Ивановна.

Сборник вышел, и название сохранилось. Только не было в нем произведений ни погибших, ни выживших в колымских лагерях писателей, и «просто хороших писателей».

***

Большинство магаданских литераторов, с которыми я познакомился в 1962 году, были колымскими старожилами. В дохрущевские времена кто-то из них в офицерском чине заведовал в лагерях культурно-воспитательной частью, кто-то занимался журналистикой в дальстроевских газетах. В свободное от работы время – а у них его было предостаточно – они сочиняли стихи и всё, что сочиняли, печатали.

Там был такой Петр Нефедов. Чуть ли не каждый год издавал очередную книгу стихов в несколько тысяч строк.

Как правило, магаданские литераторы за пределами Колымы не печатались, и о них никто не знал.

Впервые в жизни у них была возможность напечататься под одним переплетом с Эренбургом, Паустовским, Маршаком. (Как только стало известно об издании магаданского сборника, Москнига заказала 15 тысяч экземпляров.)

Среди произведений, которые я подготовил для сборника, только одно стихотворение, «Где-то в поле возле Магадана» Николая Заболоцкого, вызвало решительный протест редколлегии.

к тому времени было опубликовано в магаданской газете стихотворение упомянутого Петра Нефедова, являвшееся прямым ответом Заболоцкому. Эпиграфом послужила строфа Заболоцкого:

Не нагонит больше их охрана,

Не настигнет лагерный конвой,

Лишь одни созвездья Магадана

Засверкают, став над головой.

Стихотворение Заболоцкого – сюжетное: «два несчастных русских старика» замерзают в колымском лесу – и так уходят от окружающей их страшной действительности.

Ответ Нефедова – также сюжетное стихотворение: конвоиры ведут колонну заключенных, и вот одному заключенному, старику, идти уже не под силу, он свалился. Конвоир говорит: «Давай, папаша, иди», – а он не может подняться. И тогда из глаз конвоира упала на заключенного крупная слеза...

Этот вот Нефедов настоял, чтобы стихотворение Заболоцкого в сборник не включали, поскольку в нем есть такая строчка: «Где-то в поле возле Магадана». «Он здесь не был, – обличал поэта Нефедов, – ведь полей-то возле Магадана нет!»

Работа над составлением сборника началась вскоре после выхода повести Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Тогда московское радио многократно передавало биографический очерк о Солженицыне, подчеркивая его лагерное прошлое. И у магаданских литераторов, о которых я говорю, сложилось впечатление, что начинается новая полоса в литературе, что бывшие лагеря станут чуть ли не основной темой, и они не хотели остаться в стороне от нового направления.

Все это, конечно, было им глубоко чуждо. Поскольку за долгие годы они свыклись со своим положением, считали вполне нормальным, что люди, образованнее их, талантливее и просто грамотнее, живут по соседству с ними в бараках, возят с утра до ночи тачки с колымским камнем, едят баланду и «черные щи» из грязных верхних капустных листьев. И они не могли или не желали признать такое положение ненормальным, пересмотреть свои взгляды и представления. Но им, как я уже говорил, хотелось напечататься в одной книге с настоящими писателями.

И потому они, члены редколлегии альманаха, единогласно одобрили, кроме упомянутого стихотворения Заболоцкого, все материалы, которые я прислал из Москвы.

А спустя три или четыре месяца по совету «верхних людей» так же единогласно отвергли их.

Возражал один Козлов. А когда с его мнением не посчитались, написал заявление о выходе из редколлегии.

Усеченный сборник был издан. В нем ни слова о лагерях. Среди членов редколлегии значится Н.В. Козлов.

Все это пагубно сказалось на здоровье Николая Владимировича.

Он был плоть от плоти советским человеком, убежденным, что во всех обрушившихся на Россию бедах виноват Сталин, уничтоживший большевиков- ленинцев. Такова и концепция его романа о Берзине «Хранить вечно», первая книга которого увидела свет в магаданском книжном издательстве в 19… году.

Архив Козлова – это тот нечастый случай, когда не само произведение, а подвижнически собранный для него материал, сохраняет имя человека в истории.



* Время рассудило: выяснилось, что и при Берзине на Колыме расстреливали заключенных и что этот «гуманист» вместе со Сталиным и Ягодой ответственен за преступления режима. – Прим. авт.


Comments

( 1 comment — Leave a comment )
sanych56
Jan. 25th, 2012 11:14 am (UTC)
разместил здесь
( 1 comment — Leave a comment )